Фанданго для филателиста.Бледно-жёлтый, эмалированный чайник на плите весело засвистел соловьём, влажно зафыркал и из его носика повалил плотный, белёсый пар. Небрежно вскрыв вакуумную упаковку по линии отрыва и высыпав в чашку китайскую лапшу быстрого приготовления со вкусом курицы, Аркадий Пельтцер залил её из чайника шкворчащим кипяточком и тотчас довольно хмыкнул, почуяв столь дивный, вкусно пахнущий аромат, потянувшийся от чашки. Помешав немножко лапшу, доходящую в кипятке до соответствующих кондиций, тоненько и мелодично позвякивающей, столовой ложечкой, Аркаша, ловко подхватив керамическую чашку за ушко, уселся на жалостливо вскрипнувший пружинами престарелый, расхристанный диван, аккурат супротив работающего телевизора "Рубин" и неторопливо, тщательно пережевывая, принялся насыщаться, наблюдая, между делом, телепостановку балета Мануэля де Фальи "Треуголка", что по повести "El sombrero de tres picos" непристойно усатого уроженца Андалусии Педро Антонио де Аларкона. Испанцы, конечно же, не очень сильны в балете, чего уж тут лукавить и наводить тень на плетень, балетные традиции у них не такие славные, как, например, в России, но зато издавняя ихняя любовь к простонародным танцам и специфическая страстность присущая этому южному, пышущему зноем народцу, широко известному повсеместно своей клокочущей, бьющей через край эмоциональностью и неудержимой, сметающей всё на своём пути порывистостью, с лихвой окупает некоторый дефицит балетного мастерства, ведь отчетливо видно невооруженным взглядом, что люди очень стараются и всего себя отдают "балетным па", буквально растворяясь в танце, они азартно пляшут, высоко задирая коленца, чувственно размахивая "мельницей" руками и неистово кружась волчком, их прыжки и пируэты, что называется, "от души" и "с огоньком", а чужой энтузиазм штука заразительная и смотрится порой куда более выигрышно, нежели суховатый танец, пускай и более мастеровитых, но абсолютно равнодушных и подчеркнуто холодноватых к тому, что они делают, балерин и балеро. К тому же, просто чудо, как хороши, были костюмы и уникальная, в своём роде, сценография, разработанные специально для этого балета лучезарным Пабло Пикассо. Старина Пикассо, пожалуй, превзошел самого себя, не пожалев палитры и всей мощи своей богатой фантазии для расцвечивания причудливыми цветовыми сполохами сей постановки; что и говорить, всё выглядело удивительно пёстренько, весьма под стать живенькой, энергичной "механике" танца. Залюбуешься. Подпитавшись всласть положительными эмоциями, пищей духовной и пищей эмпирической, Пельтцер, сыто рыгнул и почмокал сальными губами, значительно подобрев и разрумянившись. Блямкнув донышком, Аркадий, поставил порожнюю чашку из-под лапши на низкий журнальный столик и взял в руки свежий номер журнала "Филателия", который он купил вчера вечером в переходе метро, поддавшись импульсу, непреодолимому желанию, хотя, дотоле сам себе поклялся, что будет покупать данный журнал не чаще, чем через номер, а то и реже, дабы сэкономить деньги, но внезапно нахлынувшее желание оказалось куда сильней его поспешной клятвы. Филателизм - это такая коварная психическая болезнь, если уж ты ею заболел, захворал этой навязчивой идеей накопительства, то, как правило, это на всю жизнь, это неизлечимо. Филателисты, словно героиновые наркоманы, готовы снять с себя последнюю рубаху, штанишки и даже нательный крестик, лишь бы только заполучить вожделенную марку себе в коллекцию и ублажить свою низменную страстишку. Инстинкт накопительства, один из самых-самых основополагающих человеческих инстинктов, можно сказать, краеугольный, чувство собственника, обладателя чего-то такого, чего нет у других, было хорошо знакомо нашим предтечам ещё в глубокой древности, когда люди жили в тёмных, сырых пещерах и уже тогда они собирали, коллекционировали всяко-разную белиберду, которая вовсе не была им критически необходима для жизни, но сам факт от обладания коллекцией из красивых камешков, кусков янтаря, морских раковин и прочей чепухи, был просто-напросто сам по себе приятен. Многие недалекие людишки недооценивают всю чудовищную силу инстинкта собственника и это фатальная ошибка, ведь такое ощущение, как ощущение чего-то "своего", знакомо совершенно всем людям на планете Земля, все люди, в той или иной степени, собственники, каждый может сказать о чем-нибудь: "это принадлежит мне, я - хозяин сего", то есть, например: "это моя жизнь", "это мои мысли", "это моя рука", "это мой дом", "это моя женщина" и "это мои носки", пока ты живехонек, дружок, совсем ничем не обладать невозможно, так как даже наша жизнь - это собственность, причем, думаю, что подавляющее большинство людей в Мире, считают её ценной собственностью и это правильно, ведь что может быть ценнее, чем наша собственная жизнь? Да ничего. С другой же стороны, наличием жизни других живых людей вовсе не удивишь, поэтому эта собственность не становится поводом для тщеславия, жизнь ценят, но она сама не является предметом для гордости, ибо попрошу не путать жизнь с жизненным положением. Особенно приятно обладать чем-то этаким, чего нет у других людей, или на худой конец, чем-то достаточно редким, будь то: звериные шкуры, дорогие автомобили или почтовые марки - не суть важно, чем именно, главное, дабы коллекция была более-менее уникальная и владение данной сокровенностью, доставляло удовольствие. Коллекционирование, в частности, филателизм, одно из важнейших ответвлений инстинкта собственника, если б знали вы, как невыразимо приятно чахнуть над своими "сокровищами", будто сказочный Кащей над златом, с любовью перебирая марки и с трепетом душевным пристально рассматривая их миллиметр за миллиметром, Бог знает в который раз кряду, думая при этом: "экая красивая финтифлюшка и она моя". А запах! Знаете ли вы, как волшебно пахнут почтовые марки? Эх, этот запах ни с чем не спутаешь, каждый филателист знает его, то бишь, помимо всего прочего, марки можно нюхать и ловить от этого кайф... Вдумчиво листая журнал и читая запоем интересующие его заметки, Пельтцер, наконец, незаметно для себя, перешел к полосам рекламных объявлений, с которыми имел привычку регулярно знакомиться в надежде подешевле пополнить свою коллекцию какими-нибудь редкими экземплярами, где и наткнулся на скупое, но предельно информативное сообщение: "Продам или обменяю, негашеную, уникальную марку с известным юмористом Аркадием Райкиным, вышедшую мизерным тиражом в 2001 году. Данная почтовая марка посвящена 100-летию великого актера, автора знаменитой формулы "Ты меня уважаешь?" и ещё многих сатирических фраз, плотно вошедших в наш повседневный обиход и ставшими воистину народным фольклором. Для контактов просьба обращаться по телефону: (095)561-1666. С уважением, Ясин Засурский", и главное, под этим лаконичным рекламным сообщением, приводилось изображение "марки", которая в одночасье покорила своей неземной красотой и вычурной, кичливой эстетикой Аркадия Пельтцера, влюбив в себя с первого взгляда и всколыхнув в нём первобытный азарт охотника, навязчивое желание во что бы то ни стало наложить руки на эту завидную добычу, ведь Пельтцер, с раннего детства, сколько себя помнил, всегда обожал Райкина и питал к нему особенное чувство, так как по словам бабушки Сары, его назвали Аркадием именно в честь этого знаменитого сатирика. Будучи человеком лёгким на подъём, оборотистым и мобильным, Аркадий, не желая откладывать дело в долгий ящик, вспорхнул мотыльком с дивана и пройдя наискосок в другой конец комнаты, торопливо работая указательным пальцем, набрал номер телефона Ясина Засурского. Услышав, что на том конце провода подняли трубку, Пельтцер, несколько сумбурно от некоего оформившегося вдруг из ничего волнения, осведомился: - Алло, это Ясин Засурский?! Добрый день! Это по поводу объявления в журнале "Филателия" вас беспокоят. Я хотел бы заполучить себе в коллекцию вашу чудесную марку с Райкиным. О, милостливый государь, не томите, ради Бога, это ещё возможно, или я опоздал, прохлопав варежкой своё счастье? Из трубки, под аккомпонимент потрескиваний на телефонной линии, послышался вальяжный, немного картавый, благожелательный тенорок: - Здравствуйте, дорогой коллега. Да, марка всё ещё у меня, вы поспели вовремя, более того, вам принадлежит пальма первенства. Я согласен расстаться с Райкиным, но взамен мне хотелось бы получить от вас сущую безделицу, пустячок-с, всего лишь две немецкие марки вспомогательной почты времён Второй Мировой, которые появились в трёх западных местностях Украины оккупированных фашистскими войсками. Ну, знаете ли, на вид они весьма миленькие, этакие с "разлапистыми свастичками". У меня уже есть в наличии чёртова дюжина, тринадцать штук, и не хватает только двух для полного комплекта, полного листа, в котором должно быть ровно пятнадцать таких вот марок. Причем, хочу отметить специально, что мне нужны обязательно негашеные марки! Да, такие марки, разумеется, считаются менее ценными, но для того дела, для которого они мне требуется, уже "гашеные" марки не подойдут, поэтому, как видите, ценность вещь весьма относительная, всё зависит от нашей оценки, от нашей точки зрения. Что скажите, голубчик, вы согласны на такой обмен или как? С трудом подавив готовый вырваться из груди ликующий вопль, Аркадий, торопливо согласился, еле-еле сдерживаясь от излишне торжествующего тона и радостных щенячьих повизгиваний: - Никаких "или как", конечно, я согласен! Кхм. По-моему, это будет честный обмен, выгодный обеим сторонам сделки. Ежели вы не против, то, возможно, через пару-тройку часиков, я хотел бы заехать к вам за маркой. Так какой у вас адрес, вы говорите? Положив трубку на "рожки", Пельтцер, высунув язычок, старательно записал в небольшой блокнотик адрес резиденции Ясина Засурского, крайне довольный тем, как всё поразительно удачно складывается. Всё шло, на первый взгляд, как по маслу, без сучка и задоринки. Впрочем, эйфория прошла весьма быстро и настроение моментально сменилось на прямо противоположное, на тревожное, поскрёбывающее изнутри коготками, беспокойство, так как никаких немецких марок времён войны у него не было и в помине, он только лишь планировал их достать, обратившись к широко известному в кругах филателистов мистеру Узи Ландау и хотя все неизменно талдычили о нем, как о настоящем волшебнике, что он, якобы, может достать абсолютно любую марку, даже самую что ни на есть экзотическую и раритетную, а уж такие ходовые, распространенные марки, которые требовались Аркадию, ему наверняка не составит большого труда достать, но всё-таки, как говорится, не говори "гоп", пока не перепрыгнешь, то есть, надо бы сначало заполучить марки, а уже затем торжествовать, в связи со всем этим возникшее волнение было всё-таки вполне обоснованным и понятным. В первую очередь надо было придумать, что бы такое предложить ему взамен, дабы заинтересовать Ландау. Покумекав, Пельтцер, решил, что для этих целей, как нельзя лучше подойдут отличнейшие, гашеные, "парагвайские грибы" 1984 года выпуска. Такой выбор казался наиболее разумным, в связи с тем, что серьёзные филателисты не собирают, что ни попадя, обычно же, они специализируются на каких-либо сериях и концентрируются на строго фиксированных, четко определенных направлениях, так как нельзя объять необъятное и всех марок на Свете всё равно никому не собрать, вот и большой эпатажник Ландау, по всей видимости, вдохновившись пресловутой, порядком уже всем набившей оскомину, байкой Сергея Курёхина о том, что "Ленин - это гриб", коллекционировал марки исключительно с "грибами" и с "Лениным", впрочем, будучи оборотистым дельцом, он всегда имел при себе, для выгодного обмена, множество марок других серий, более того, он пользовался стойкой репутацией человека, как уже было сказано выше, запросто умеющего доставать откуда-то из рукава, словно матёрый фокусник, почти любую марку - это с одной стороны. С другой же, о нем ходило целое сонмище различных дурнопахнущих, мрачнейших слухов, дескать, он частенько обманывал тех глупцов, кто имел неосторожность с ним связаться, и ещё, в довершение ко всему прочему, Узи Ландау был тесно связан с всамделишными бандитами, которые, вероятно (реальных улик против него доселе не было), по его наводке, совершали вооруженные налёты на квартиры других известных коллекционеров. В общем, никогошеньки не удивляло то, что он состоял на почетном первом месте во многих, так называемых, "чёрных списках", строго-настрого предупреждающих всех коллекционеров, что с таким человеком лучше ни в коем случае не связываться. Все знали о том, что Узи Ландау за человек, но тем не менее, коли сильно прижимало и суровая необходимость наступала на жабры, к нему, всё же, частенько обращались, несмотря на всю его одиозность, на его столь неоднозначную, скверную репутацию и реальный, вовсе нешуточный риск. Чуть помявшись в нерешительности, Аркадий, протяжно вздохнув, раскрыл записную книжку на искомом месте и прижав плечом к уху телефонную трубку, изловчившись, набрал нужный номер. Узи поднял трубку довольно-таки быстро, наверное, в силу характера своей мутной жизнедеятельности, он держал телефон всегда под рукой. Пельтцер, откашлялся, прочищая горло, и заискивающе заблеял, что называется, "на одном дыхании": - Кхе-кхе. Здравствуйте, мистер Ландау! Извините, пожалуйста, за беспокойство, это Аркадий Пельтцер вас невольно тревожит, отвлекая от, несомненно, важных дел. Быть может, вы меня помните, я у вас как-то раз марки чудесных мадагаскарских скаковых тараканов покупал. Так вот, есть у меня одна небольшая проблемка, мне срочно, просто кровь из носу, требуется достать две немецкие марочки вспомогательной почты времён Великой Отечественной Войны, ну из тех, что ходили в некоторых западных местностях Украины находящихся под оккупацией фашистских войск. Ума не приложу, откуда б мне их выудить, поэтому-то я к вам, собственно говоря, и обратился, ибо всем известно, что только вы можете помочь людям в таких сложных ситуациях. В свою очередь, осмелюсь вам предложить на обмен, гашеную серию парагвайских грибов 1984 года выпуска. Хмыкнув, Ландау, просипел, надтреснутым, пронизанным свистящей старческой одышкой, голоском: - А-а-а, я тебя помню, приветик! Так что ты говоришь, голубчик? Тебе нужны всего-то две немецкие марки времён оккупации Украины? Как говаривали у нас в Одессе - "ноу проблем"! То есть, без проблем, таких марок миллионы по рукам ходит и у меня их чуть ли не десяток, а то и больше, давай-ка, подгребай-ка ластами в парк, где-нибудь в районе полодиннадцатого, встретимся возле памятника Максиму Горькому. Да, и не забудь про парагвайские грибы, я крайне будирован и жаждую на них взглянуть. Торопливо, словно бы боясь, что Ландау передумает, Аркадий, жарко заверил вредного, приблатнённого старичка: - Хорошо, замётано, я уже позавтракал и собираюсь в путь-дорогу. До встречи, мистер. Солидно утеплившись, как-никак на дворе стояла поздняя осень, Пельтцер (после некоторой заминки, заключавшейся в том, что пред ним встала непростая дилемма брать или не брать с собой зонтик, он всё-таки решил его не брать, так как несмотря на то, что на улице моросил дождик, но по всем прикидкам вот-вот должен был выпасть первый снег, вполне возможно, что уже сегодня, а будучи человеком донельзя мнительным, Аркадий не хотел выглядеть в глазах окружающих по-дурацки, нелепо бредя под падающим с небушка снегом с зонтом), вышел из дому, не забыв припрятать во внутренний карман своего демисезонного полупальто широкий бумажник с марками для Ландау. На улице, между тем, как и предполагал заранее Пельтцер, погодка стояла на диво пренеприятнейшая, промозглая и зябкая до дрожи от омерзения, слава Богу, что колкой измороси ещё не было, но и без этого, шагать под вялым осенним дождиком, когда огромные, тяжелые, холодные капли то и дело норовят ударить по темечку и юркнув по шее, закатиться за шиворот - удовольствие ниже среднего. В общем-то, это был даже не совсем дождик, просто-напросто крупные снежинки, зародившись где-то там, высоко-высоко в облаках, падали из холодной дали вниз, но так и не долетев до земли таяли, падая на земную твердь большими мокрыми блямбами, похожими на крупные капли, точнее, на плевки, то есть, если перевести эту экстремальную погодную ситуацию на шершавый язык метафор, то тут была бы уместна такая, дескать: "это вовсе не дождь, это злой Морозко скачет по небу верхом на облачке, и плюёт на нас". Да уж, погода совсем никудышная. Кругом слякоть и грязь, одни сплошные понурые, невесёлые цвета траурной палитры, такая погода даже на эстетическом уровне мало кому может понравиться, а если учитывать то, что и физически, от холода, чувствуешь себя довольно-таки дискомфортно, так вообще - полный абзац. Чавкая набухшими от избыточной влаги ботинками, Аркадий, добрёл до парка в предельно сумрачном настроении. На лысых ветвях тополей вдоль аллей, расселись жирные, неопрятные галки и взъерошенные, наглые вороны, которые ближе к зиме, как-то исподволь, заменили в парке летних, весело курлыкающих, гривуазных голубей. Извлекая из своего чрева ужасающую какафонию каркающих звуков, нещадно давившую на мозги, птицы время от времени грузно слетали с веток, дабы порыться в поисках пропитания в урнах с мусором, которые в великом множестве были разбросаны по парку. На одной из сырых от непрекращающегося дождя лавочек, возлегал, свернувшись калачиком на насквозь промокших газетах, в дупель пьяный алкаш, весьма помятого, потрёпанного вида. Пельтцер, проходя мимо, остановился и склонившись над горемыкой, настойчиво потормошил пропойцу за плечо, громко проворчав: - Эй, не спи - замёрзнешь, - но тот сонно приподняв набрякшие, с фиолетовым отливом веки, лишь недоверчиво покосился лиловым глазом и, неразборчиво всхрюкнув, снова отрубился, как ни в чем не бывало. На этом запас человеколюбия Аркадия иссяк и он, подняв воротник, зашагал дальше. Ещё издали он приметил угрюмого великана Максима Горького, подойдя ближе Пельтцер отметил, что даже бесконечные осенние дожди, так до конца и не смыли с медного истукана белые разводы от едкого, голубиного дерьма. Откуда-то сбоку от памятника, отделившись от ствола рябины, вынырнул, дотоле неприметный, Узи Ландау, расхлябанный, разбитной старичок, глядя на таких товарищей понимаешь откуда взялось выражение: "седина в бороду - бес в ребро". Растянув своё рыхлое, одутловато-оплывшее лицо в фальшивой улыбке, Ландау, извлек откуда-то из-за пазухи завёрнутые в целлофан фашистские марки и протянув их хмурому Аркадию, игриво, на распев, спросил: - Ну что, касатик, где там мои грибочки, а? Бережно взяв у Ландау марки со свастиками, Пельтцер вытащил из внутреннего кармана бумажник и аккуратненько вложил туда полученные от старика марочки. Взявшись пальцами за уголок своих парагвайских грибов, он в какой-то миг замер, так и не вытащив их на свет Божий, ибо внезапно усомнился в целесообразности этого, то бишь, в его голове мелькнула шальная мысль: "А с какой, собственно, стати, я должен что-то давать этому гнусному, старому козлу, который сотни, а то и тысячи, хороших людей обманул. Очень жалко отдавать свои парагвайские грибы, такому вот уродцу. Да пошёл-ка он на фиг". Молча спрятав бумажник во внутренний карман, Аркадий воровато огляделся по сторонам, чтобы удостовериться в том, что на близлежащих аллеях нетути людей, после чего, неспешно повернулся лицом к Узи Ландау и укоризненно склонив голову немного набок, заглянул тому прямо в глаза. Какое-то время Пельтцер наблюдал, как меняется мимика лица Ландау, сначало чертовски веселого и раскинувшего по профилю россыпь задорных лучиков-морщинок, затем, медленно, его лицо приобрело озадаченный, удивленный вид, морщинки возле рта и глаз почти разгладились, перетекая на лоб, вырыв на лбу глубокие борозды, похожие на траншеи, а опосля растерянное выражение сменилось и вовсе на испуганное, зрачки бывшие до этого не больше иголочного ушка, взрывообразно расширились полностью закрыв собой радужку, уголки же его рта дрогнули и поехали вверх, обнажая желтые, гнилые зубы, Узи, как будто бы хотел сказать, что-то навроде "ты чего?", но слова застряли комком в его горле и он лишь смог, судорожно проелозив кадыком, сглотнуть слюну, а в глазах его, наконец, зажглось "понимание", уловив этот тонкий момент, Аркадий Пельтцер, утробно зарычав, аки дикий зверь из джунглей, схватил соперника за мясистые уши, хрястнувшие под его сильными пальцами и с силой стукнул Ландау лбом в лоб, звонко и раскатисто, даже галки на ветвях рябины примолкли, развёрзнув в удивлении клювы. Ухнув, старичок плюхнулся на асфальт седалищем и заплакал, как маленький, капризный мальчик, оставленный без сладкого. Плавно повернувшись, Аркадий зашагал прочь по хлюпающим под ногами грязным лужам. Удаляясь вниз по аллее, он услышал, как гаденько хныкающий старичок, выкрикнул ему в спину: - Ы-ы-ы, ху-у-улиган, ишь старика обижать взду-у-умал, попляшешь у меня ещё, су-у-ука! Не оборачиваясь назад, Пельтцер добрёл до остановки и с некоторым облегчением запрыгнул в притормозивший рядом троллейбус. Прокомпостировав талончик, Аркадий, развалившись на мягком сиденьице, уставился в окно на проносящийся мимо городской ландшафт. Почему-то грусть не проходила, настроение было стабильно препаршивое, так как чуть поостыв, после схватки в парке, он уже не был уверен в том, что поступил правильно обидев энергичного старичка, в конце концов, мало ли, что о нем говорят, ведь это же только слухи, сам-то Пельтцер ничего особо плохого от него не видел. К тому же, он привык доверять своему внутреннему чутью, а никакого, даже малейшего, удовлетворения от содеянного, как это всегда бывает, когда совершаешь какой-нибудь добрый, правильный поступок, он не чувствовал, скорее наоборот, его терзали угрызения совести. Аркадий, сам себе удивлялся, не понимая, что на него такое нашло, что он, потеряв голову, так поступив с беспомощным, слабосильным старичком, "не иначе, Чёрт попутал", - подумал он. Как бы там ни было, но Пельтцер твёрдо вознамерился, после своего визита к Ясину Засурскому, обязательно найти Ландау, вымолить прощения и отдать марки с парагвайскими грибами законному владельцу. Выбравшись из троллейбуса на нужной остановке, Аркадий, торопясь, прошел немного выше по улице, пока не набрел на шикарный дом, построенный в стиле "модерн", с большущими окнами и красивой лепниной на фасаде - он-то и был его целью. Позвонив в дверь особняка, Пельтцер, сделал шаг назад и опустив руки вдоль тела, с удивлением уставился на хозяина дома. Ничего необычного в такой реакции не было, так как многие на его месте удивились бы, так как дверь отворил какой-то странноватый мужичонка, наряженный в белый, хорошенько накрахмаленный, докторский халат, опустив вниз марлевую маску и стянув с рук одноразовые резиновые перчатки, он весело пророкотал: - Ну что, марки принес, - приглашающе махнул рукой Ясин Засурский, - заходи. Идя след в след за хозяином роскошного особняка, Пельтцер, с немым восхищением глазел по сторонам, изысканная обстановка дома впечатляла своим безупречным вкусом, сразу было понятно, что в планировку дома была угрохана чёртова уйма денег, не говоря уже о стоимости предметов искусств, типа картин и ваз, которых было окрест просто-таки видимо-невидимо. Пройдя, по всей видимости, в рабочий кабинет Ясина Засурского, Аркадий скромно встал у двери, скрестив на груди руки и принялся робко переминаться с ноги на ногу, пока хозяин сего достославного дома неспешно переодевался, стягивая с себя шутовской, белый халат. Осматриваясь, Пельтцер окинул рассеянным взглядом добротную кабинетную мебель, выполненную в стиле "ампир" цвета слоновой кости и картины в массивных золотых рамах на стенах. В воздухе витал тонкий запах дорогого ромашкового лосьона. Беспечно разглядывая достопримечательности кабинета, Аркадий был застигнут врасплох, дверь за его спиной неожиданно скрипнула, и ойкнув, фраппированный Пельтцер, привалился спиной к стене, пропуская мимо себя целый выводок Маленьких Зелёных Человечков. Инопланетяне были крошечные, не больше метра ростом, но удивительно пластичные и шустрые. Ясин Засурский, увидав смущение Аркадия, поторопился его успокоить: - Да ты не бойся, голубчик, это классные пацаны, ты не смотри, что они маленькие и зелёненькие, ребята, что надо, во, - поднял большой палец вверх Засурский, искренне улыбнувшись, - свои в доску. Подойдя к всё ещё сильно робеющему Пельтцеру, он протянул ему "марку с Райкиным" и получив взамен немецкие, прошел к своему столу. Вооружившись, какой-то хитрой пипеткой, Ясин Засурский, аккуратно выдавил по одной маленькой капле раствора ЛСД-25 на каждую марку со свастиками. Конечно ж, лучше бы для таких дел использовать обычную промокашку, спору нет, но тут, похоже, была некая странная традиция, было важно соблюсти определенный ритуал. Проделав эти нехитрые манипуляции, Ясин Засурский, повернулся к Маленьким Зелёным Человечкам и пошутил: - Ну что, ребята, погасим марки? Наверное, Маленькие Зелёные Человечки не были лишены чувства юмора, оценив шутку, они тонюсенько загыгыкали и развеселой гурьбой, пихаясь локотками, кинулись у столу за марками. Ясин Засурский, проглотив марку, подошел к Аркадию и протянув к нему свою широкую ладонь, на которой лежала немецкая марка, благодушно прогудел: - Ты чего, дорогуша, такой застенчивый, а? Давай-ка, братец, глотай-ка, я приглашаю тебя на нашу интерпланетарную супер-вечеринку, поверь уж мне на слово, это очень весело, не пожалеешь! Немного поломавшись для проформы, Пельтцер, наконец, дал себя уговорить, сграбастал марку и проглотил. Не секрет, что слизистая оболочка человека быстро всасывает подобную бяку и когда через считанные секунды после принятия внутрь марки, Аркадий засунул палец себе в нос, с целью банально поковыряться, то он, будто штепсель в розетку вставил, то есть, тотчас, когда он ввел палец в нос, в голове что-то шандарахнуло, взорвалось фейерверком и его моментально накрыло безумной наркотической волной. Вытащив палец из носа, Пельтцер, широко улыбнулся и мелко-мелко затрясся всем телом, с змеиным шипением выпуская из себя воздух, остро чувствуя, как щекотнолапые мурашки разбежались по позвоночнику. Ясин Засурский, хохотнул и по-дружески похлопав Аркадия по плечу, проклокотал: - Хо! Ага-а-а, братишка, вижу тебя хорошенько вставило! Ну что ж, а теперь дискотека, танцуют все! После чего, развеселая компания, гомонящей гурьбой, высоко подпрыгивая от переизбытка ЛСД-шной энергии, переместилась в огромный подвалище, что был вырыт под особняком, хотя, пожалуй, это нельзя было назвать "подвалом", слишком он был большой, скорее, это место напоминало бункер в несколько сот метров в диаметре и больше десяти метров в высоту. Ударяя по барабанным перепонкам децибелами, страшно громко ревела музыка. Играла залихватская музыка для фанданго. По танцполу стилизованному под "древний амфитеатр", разнузданно сновали туда-сюда, скрюченные в наркотическом пароксизме, беснующиеся Маленькие Зелёные Человечки, они прищелкивали в такт музыке кастаньетами и пальцами, яростно притоптывая каблуками. Их было очень много, явно не одна сотня. Трепещущие от возбуждения, со сверкающими, как горящие угольки, глазами, Маленькие Зелёные Человечки, приободряя танцующих собратьев гортанными выкриками и хлопками своих крошечных ладошек, представляли собой захватывающее, сюрреальное зрелище. Пельтцер, подпавший под обаяние страстного фанданго, ринулся в толпу и принялся танцевать вместе с инопланетянами, с бешенством выплясывая что-то совершенно невообразимое, что-то наподобие английского матросского хорнпайпа. Аркадию, так это понравилось, что он, сам того не замечая, проплясал фанданго часов шесть-семь кряду, пока действие ЛСД не начало ослабевать и он немного пришел в себя. Тепло попрощавшись с гостеприимным Ясином Засурским и трогательными, милыми Маленькими Зелёными Человечками с Ганимеда, с которыми он успел сильно подружиться и полюбить их всей душой за весёлый, незлобивый нрав, Пельтцер, вышел на улицу и обомлел. За те несколько часов, что он, будучи сам не свой, отплясывал фанданго, всю землю накрыло белым саваном, то есть, снег, наконец-таки, выпал, причем, сразу же основательно, запорошив буквально всё вокруг, присыпав всю грязь и серость, своим белым, пушистым и чистым покрывалом. Весь окружающий мир преобразился, будто по мановению волшебной палочки, став моментально значительно чище и куда светлее. Такие позитивные метаморфозы не могли не настраивать на мажорный лад. Ещё испытывая остаточное действие наркотика и чувствуя некий переизбыток энергии в себе, Аркадий решил чапать домой пешедралом, всё равно он не смог бы спокойно просидеть в троллейбусе и пяти минут, ибо ноги, казалось, сами по себе несли его вперед и только вперед, остановиться никак не получалось. Бодренько переступая ногами, он, дабы срезать путь, свернул в просвет между двумя покосившимися, неказистыми "хрущобами" и энергично зашагал через большой заснеженный пустырь. Снега выпало за раз, наверное, аж на два пальца толщиной - не меньше, это, разумеется, не настоящие зимние сугробы по колено, но для "первого снега" совсем неплохо. Было очень приятно идти по молодому, не слежавшемуся ещё снегу, мягонькому, как вата, и нежно поскрипывающему под подошвами. Снег всё падал и падал с неба. Крупные, пушистые снежинки, кружась в причудливом танце, сыпались на землю, словно из Рога Изобилия и конца-краю этому снегопаду было не видно. Подняв воротник полупальто, Пельтцер, сжав кулачки, до побеления костяшек, резко прибавив в скорости, припустил быстрым, частым шагом по пустырю, с силой приминая хрусткий снег ботинками. Довольно неожиданно, где-то за спиной Аркадия, коротко и зло бибикнул клаксон машины. Остановившись, он повернулся и с удивлением уставился на машину, которая подпрыгивая на ухабах, летела по пустырю, вздымая из-под колёс волны снега. Розовый кадиллак, смотрелся особенно дико на фоне того, что всё вокруг, куда только ни брось свой взгляд, было белым-бело, на контрасте, такая игра красок смотрелась крайне абсурдно, навевая мысли о нереальности всего происходящего. Немного не доезжая до Аркадия, скрипнув тормозами, розовый кадиллак остановился, немного развернувшись боком, и из него вылез, злой, как голодный цепной пёс, Узи Ландау, да не один, а в сопровождении какого-то звероподобного, кряжистого крепыша в кепке, который из-за своего не очень-то высокого роста и переразвитой мускулатуры, производил впечатление эдакого квадратного шкафа. Ландау, нарочито громко хлопнув дверцей кадиллака, визгливо, с хрипотцой, заверещал, грозя Пельтцеру костлявым кулачком: - Я же говорил, недоносок, что ты у меня попляшешь! Крепышок в кепке, держа одну могучую лапу в кармане чёрной дублёнки и грозно ощерившись в ничего хорошего не сулящей ухмылке, двинулся, вразвалочку, с зловещим хрустом приминая снег подошвами, в сторону Аркадия, который подняв полусогнутые руки вверх, взмолился, взывая к разуму: - Постойте, постойте, я могу всё объяснить, - не успел он договорить, как крепыш в кепке, подкатившись к нему этаким исполинским колобком и промычав что-то нечленораздельное, резко выпростал руку из кармана, ткнув несколько раз сверкающей сталью заточкой чуть пониже груди Пельтцера. Раз. Другой. Третий. Удар, ещё удар. Заточка с влажным, чавкающим звуком входила в тело Аркадия, который тихонько ухал от каждого удара и мотал головой, как будто бы чего-то не понимая. Сделав дело, крепыш в кепке, развернулся, и неспешной рысью потрусил в сторону машины. Розовый кадиллак, заложив на снегу крутой вираж, сорвался с места. На удивление, боль была всё-таки более-менее терпимая, возможно из-за болевого шока, только вдруг появилась, откуда ни возьмись, страшная слабость, сопротивляться которой не было никаких сил, ноги у Пельтцера, помимо его воли, безвольно подогнулись и он, с глухим стуком, бухнулся коленями о земь, после чего медленно завалился навзничь, лицом в снег. Рывком перевернувшись на спину, Аркадий, уставился в небо. Небо было тоже белым, этаким выцветшим, бесцветно-белым, и из него, словно из порватой пуховой перины, падали вниз сверкающие и переливающиеся на солнце звёздчатые многогранники снежинок. Тщетно стараясь зажать руками пульсирующие раны из которых так и хлестала кровь, Пельтцер понял, что ему ни за что не выжить, слишком много кровищи вытекло, он даже не представлял раньше, что в нем её столько много, под ним хлюпала уже огромная лужа тёплой крови от которой в морозный воздух валил пар. Почему-то ему вдруг подумалось, что сейчас к нему с неба обязательно кто-нибудь спустится, возможно, ангелы, валькирии или даже сам Бог, снизойдет по ступенькам с неба, поэтому он принялся сосредоточенно всматриваться ввысь, напряженно тараща глаза и стараясь разглядеть что-то этакое среди падающих снежинок. И, что самое удивительно, над ним действительно кто-то склонился, над ним нависло какое-то угреватое лицо с огромной, клочковатой бородой покрытой инеем. Обдав Аркадия перегаром, этот некто прохрипел низким голосом: - Извини, приятель, тебе всё равно больше денежки не пригодятся, - шустро работая танцующими пальцами, незнакомец, принялся деловито рыскать по карманам, методично и неспешно обыскивая покидающее жизнь тело Пельтцера. Аркадий, булькнув горлом, из последних сил, тихонько, едва слышно, прошептал с трудом ворочая непослушным, костенеющим языком, перед тем, как окончательно потерять сознание: - Да чего уж там, не стесняйтесь... |
