Я.От автора: Я - это не я, а так зовут главного персонажа данного рассказа, то есть, Я - это имя, фамилия же у него совершенно обычная - Фуксман, впрочем, это абсолютно не важно с точки зрения сюжета, это я просто так поясняю, чтобы сразу уточнить, коли возникнет такая потребность, ежели что Вставив чистый лист бумаги в пишущую машинку и ловко передвинув увесистую свинцовую каретку, Я Фуксман, сгорбившись, словно самозабвенно играющий на пианино музыкант-виртуоз, принялся, разудало шевеля пухлыми колбасками пальцев, торопливо выстукивать по клавишам следующие слова: - Ох, тебе надо уходить, дорогой Ваха. Уходи, молю тебя, свирепый дон Алонсо уже совсем близко, мне кажется, что я слышу скрежещущий звук его шпор, яростно карябающих плитку во дворе. Уходи, уходи любимый, если он застанет нас вместе, нам не жить... Сверкнув горящими кругляшами знойных глаз, тореадор Ваха Чебурданидзе, пылко осыпая поцелуями ручки дамы, страстно хрипел: - Ых, Клава, милая Клава, я ничего и никого не боюсь, когда рядом с тобой, любовь моя ненаглядная. Ты окрыляешь меня и я буквально парю над землей, чувствуя в себе силу пяти великанов, ых, пусть дон Алонсо только сунется, я разорву его в клочья да по закоулочкам, как тигр кролика! Дыр-дыр-дыр! На лоскутки! Страдальчески всплеснув руками, Клава Цимес, жалобливо запричитала, скосив глаза к переносице: - О, храбрый Ваха, ты безумец, форменный безумец! Дон Алонсо мой законный муж, нелюбимый, ненавистный, но тем не менее, всё-таки муж, уходи. Мама мия! Уходи скорей, я тебя очень прошу, или будет поздно... На этих словах дверь в будуар с треском распахнулась и на пороге появился дрожащий от клокочущей изнутри ярости дон Алонсо собственной персоной. Страшно выпучив глазища и нервически потрясая кончиками длинных рыжих усов, он взревел, аки раненный буйвол: - Ах вот вы где, мерзавцы! Готовьтесь к смерти! Ыр-р-р! Выхватив размашистым жестом из-за пояса огромный, кривой кинжал, дон Алонсо, корча зловещие гримасы и цыкая зубом, стал медленно приближаться к влюбленным с недвусмысленными намерениями... На этом месте известного писателя прервали самым бесцеремонным образом, в дверь съёмной комнатушки Фуксмана постучались. Стучали громко и настойчиво. В досаде, бубухнув кулаком по столу, Фуксман прервал свою работу и подойдя к двери недовольно пробурчал: - Ну кто там ещё, чёрт подери? Какого хрена? Из-за двери раздался несколько гнусавый, но в тоже время повелительный голос: - Я, открывайте дверь, мы знаем, что вы дома. Надо поговорить. Я Фуксман, возмущенно всхрюкнул и капризно стукнув в дверь ногой, несколько истерично заголосил: - Да, я дома. Я знаю об этом. Но вот кто вы и откуда вы знаете, что я дома? И что я и это именно Я, а не кто-то другой? О том, что я на Земле мало кто знает и всех кто это знает, я знаю лично, а вот вас я не знаю, скажите мне почему так? Голос за дверью ни чуть не потеряв в спеси, бесстрастно затарахтел: - Зачем разводить паранойю на пустом месте, мистер Фуксман? Ни к чему это. Я комиссар межпланетарной полиции Ури Ссский, со мной секретный агент, помощник комиссара Нейт Фишман, мы пришли к вам с самыми добрыми намерениями, чтобы вам помочь. Как вы знаете, уже несколько сотен лет на планете Земля действует таинственная секта убивающая лауреатов Нобелевской премии по литературе, из-за этого многие писатели отказываются от неё, но не все, вот и вы, как воистину мужественный человек, захотели всё-таки её получить не смотря ни на что, поэтому мы будем вашей охраной. Да, несколько последних премий прошли тихо, без эксцессов и о этой секте ничего не слышно, ни сном, ни духом, но это не значит, что никакой опасности больше нет, раньше уже такое случалось, быть может, сектанты-убийцы просто-напросто ненадолго затаились, хитро выжидая и, тем самым, как бы заманивая доверчивых писателей в свои сети, а то, согласитесь, кто же в здравом уме будет готов получить премию за которую грозит смерть? Вот поэтому-то мы и приехали за вами мистер Фуксман, дабы проследить, чтобы с вами не случилось ничего плохого - это наша работа, нам сказали - мы выполняем. Всё ещё строптиво сопя, Я Фуксман, защёлкал многочисленными запорами и приоткрыл дверь, держа её на цепочке. На пороге стояли, двое дюжих молодчика в штатском, на лицах у них были карнавальные маски "Лисёнка" и "Мышонка". Чертыхнувшись, Фуксман недоуменно спросил: - Черт, зачем вам эти дурацкие маски ребята? Что ещё за глупые шуточки? "Лисёнок", он же Ури Ссский, потирая ладошки круговыми движениями, негромко сказал: - Да какие уж тут шуточки, маски нам нужны ради элементарной конспирации, мы хотим сохранить инкогнито от тех, кому нас знать не положено, только и всего, всё-таки мы с партнером выполняем секретные операции и нам нет никакого резона "светиться" лишний раз, а то какие из нас секретные агенты, ёлки-палки, ежели все нас знают в лицо? Сами подумайте... Сняв дверь с цепочки, Фуксман сделал приглашающий жест дланью, сказав уже вполне нормальным тоном: - Понятно. Ну что ж, заходите. Хотите чая или какао? На этот раз подал голос "Мышонок", он же Нейт Фишман. Поправив сползшую набекрень маску, он деловито проскрежетал: - Большое спасибо, но для чая не лучшее время. Мы торопимся. Вам надо немедленно собираться мистер Фуксман, действовать надо быстро, пока коварные сектанты не пронюхали, где вы находитесь, ведь вовсе не исключено, что у них есть доступ к планетарной базе данных прилётов-отлётов, а значит - они могут знать, что вы на Земле и уже ищут вас. Опираясь на историю, можно быть полностью уверенным, что частенько они находят тех, кого ищут, поэтому в ваших и наших интересах особо не мешкать. Собирайтесь. Наш аэромобиль ждёт внизу. Немножко понурившись, Фуксман, неторопливо накинул вельветовый пиджак и махнув рукой, вяло бросил: - Поехали, господа. Спустившись вниз, молчаливая троица, настороженно озираясь по сторонам, запрыгнула в аэромобиль и резво тронулась с места. Мощный аэромобиль, солидно гудя, понесся над дорогой в сторону Стокгольма. На дороге было довольно-таки безлюдно, ибо перенаселение Земле уже давным-давно не грозило. Изредка мимо проносились сверкающие на солнце аэромобили и люди, бредущие по своим одним им ведомым делам. Повернувшись назад, Нейт Фишман, сверкнув глазками в прорезях маски, заговорил глухим, "бесцветным" голосом: - Давно хотел у вас спросить и вот случай как раз-таки подвернулся: а почему в ваших книгах, столько много различных проявлений насилия? Разве нельзя без этого как-нибудь обойтись? Ведь в жизни и так полно различной мерзости, зачем ещё про это писать книги, когда и других тем хватает с лихвой. Всё у вас начинается за здравие, а кончается за упокой, то есть, образно выражаясь, сначало весело светит солнышко, всё тепло и хорошо, а затем наступает полный мрак и всё раз за разом плохо кончается, но ведь такого не должно быть, по-моему, нужен и счастливый конец, хотя бы иногда забацать, так сказать, полновесный "хэппи-энд", а то закрывая вашу книгу испытываешь моральное опустошение, липкую депрессию, как мне кажется, это неправильно, книга должна расслаблять и излучать оптимизм, поэтому после "Ящерица отбрасывает хвост" я зарекся вас читать и, честно говоря, даже абсолютно не представляю о чём ваша последняя книга "Он подкрадывается сзади" за которую вы удостоены столь почетной премии, как Нобелевская. Грустно хмыкнув, Фуксман, терпеливо и подробно принялся объяснять своё мнение: - Нет, я с вами не согласен, возможно, лично для вас интересна литература, которая прямо-таки сочится оптимизмом, словно переполненная водой губка, этакое легкое и ажурное чтиво, где вежливые, добрые люди ходят на протяжении всей истории и нюхая ромашки да лютики, лепечут разные забавные и трогательные благоглупости, от которых у читателя скулы сводит от дурацкой улыбочки, но, правильно же говорят, на вкус и цвет - товарища нет, разным людям нравится разная литература; не все люди оптимисты по натуре и кому-то присущ пессимизм, скептический взгляд на окружающий мир, вот таким людям больше по душе едкая ирония, то бишь, ирония это в каком-то роде психологическая защита без которой пессимисту было бы куда сложнее выжить, а так, допустим, угодит пессимист левой ногой в "медвежий капкан" и закусив губу от боли, грустно пошутит: "хорошо хоть не правая - толчковая" и пессимисту сразу станет чуть-чуть легче, ибо ирония для него настоящий бальзам для души, как такой же бальзам для оптимистов - юмор. В общем, как мне кажется, оптимизм - это следствие некоторого недостатка общей информированности, другими словами, чем глупее ты, чем меньше ты знаешь, тем больше у тебя шансов быть оптимистом и хорошо спать по ночам, другое дело, что чаще всего эмоциональный настрой людей зачастую меняется, мечась между пессимизмом и оптимизмом, то туда, то сюда, то обратно, и человеку быть постоянно оптимистом или пессимистом не свойственно, люди подвержены смене настроения. Оторвав на секунду взгляд от дороги, Ури Ссский, задумчиво спросил: - Хорошо говорите, складно... Всё более-менее понятно, единственное, я не совсем понял по каким критериям вы различаете иронию и юмор, по-моему, это одно и тоже, но Бог с ним, расскажите лучше про что ваша последняя книжка, а то, к своему стыду, я её тоже пропустил, как и Нэйт, увы. Фуксман, рассеянно почесав переносицу, глухо заговорил: - Ну-у-у, что касается сюжета моей последней книги, то он особенно уж незамысловат и прост, как межпланетарный шекель, что называется, без особых наворотов: действие разворачивается, где-то лет этак триста назад, в Новом Вавилоне штат Кентукки, некий чудак по имени Ганс Андерсен, нарядившись в немецкую форму времен Второй Мировой Войны.., ну, помните, наверное, был такой крупный военный конфликт лет шестьсот с хвостиком назад, ходит вечером по улицам и пугает людей, подкравшись сзади, криком: "хенде хох" - эту гривуазную кричалку он вычитал в одной старинной книжке, ныне уже полностью забытого, неудачливого и неумелого трэш-писателя Олега Владимировича Синюкова. Бегал он, бегал, кричал "хенде хох", но один раз ему не повезло, религиозные иудеи с пейсами и в лапсердаках, не поняв юмора Ганса, забили его насмерть камнями в тёмной подворотне, после чего привидение Андерсена начало приходить к убийцам лишенным юмора и каяться за неудачную шутку, а они, между тем, тоже раскаялись, посчитав, что сильно погорячились, дескать, наказание шутнику было явно не пропорционально его шутке, поэтому будучи людьми, в общем-то, не очень уж злыми, убийцы тоже каялись. Каялись все они долго, Ганс перед религиозными иудеями и религиозные иудеи перед Гансом, один из-за того, что пошутил, другие за то, что не поняли его шутки, конца и краю не было видно этому покаянию, все каялись и каялись, каялись и каялись, так могло бы продолжаться до бесконечности и я, честно говоря, не знал, как же всё-таки закончить книгу, то есть, кто должен был последним покаяться, но вот кто именно я так и не смог решить, поэтому я закончил книгу тем, что случилась Мировая Ядерная Война и всех разнесло к чертям собачьим. Бабах! Короче, думаю, что вам, судя по всему, эта книга тоже бы не понравилась, она не очень оптимистичная... Ури Ссский, плавно и размеренно крутя баранку, неторопливо заговорил погрузившись в воспоминания: - Не знаю, может быть вы в чём-то и правы, ведь люди по своей природе хищники и повадки у нас хищнические, основанные на насилии, кто сильнее, тот и прав, всё как в джунглях, чуть-чуть зазевался, потерял бдительность на миг и кто-то уже тобой лакомится. Вот, к примеру, у нас, на славной планете Буйгон-5, в захолустной деревеньке, где я вырос, все от мала до велика занимались свиноводством. Существовал некий культ свиньи, свиньи кормилицы, любой молодой человек мог считаться взрослым, только после того, как пройдет своеобразный обряд инициации, то есть, собственноручно забьёт свинью. А это, между прочим, не так уж и просто. Вот вы когда-нибудь убивали живое существо из крови и плоти? То-то и оно, что нет. Большинство современных людей есть мясо животных убитых кем-то другим и, прямо скажем, сосиска поперек горла мало у кого встает, а между тем, кто-то убил животное для изготовки сей сосиски, что, думаете, такому человеку было легко? Нет. Жалко и страшно, убивать свинью, слышать надрывное хрюканье полное нечеловеческого ужаса и боли, видеть, как подгибаются и начинают елозить по земле судорожно дрожащие копытца. Крик умирающей свиньи, не похож на обычное "хрю-хрю", больше это походит на надсадный визг "ви-и-и, ви-и", что в свою очередь, похоже на человеческое "вы, вы", свинья умирая, как будто бы обвиняет тебя и только врожденная вежливость и невыносимая боль не позволяет ей, назвать всё своим именем, закончить фразу "вы, вы", как "вы, вы - сволочи". Именно распоследней "сволочью" чувствуешь себя, когда живое и ещё тёплое существо бьется в агонии, визжа "ви-и-и, ви-и" и по пяточку стекают ручейками слёзы, слёзы боли, ведь свиньи тоже плачут, когда им больно, как и люди. Крик той самой первой умирающей свиньи очень долго преследовал меня по ночам и каждый раз я просыпался, обливаясь холодным потом, а на душе, словно кошки скреблись, совесть саднила невыносимо, хоть об стенку головой бейся или грудь себе ногтями раздери в поисках этой свербящей совести, этого метафизического комка, который иногда так невыразимо болит и заставляет страдать. К тому же, это даже не совсем свинья была, а совсем ещё поросёнок, молодой, весёлый и полный жизни поросёнок, который наверняка хотел бы ещё пожить чуть-чуть, но никто не спросил у него, хочет он ещё пожить или с него довольно. Его взяли и убили. Мы убили. За что? В чём он виноват? Он виноват лишь в том, что хочется нам кушать. Плохие ли мы люди после этого? Не знаю, не знаю. В любом случае, это не мы такие, это жизнь такая. Приподняв маску, Нейт Фишман, раскатисто высморкался в платок и влажно всхлипнув, выдавил из себя: - Ничего братишка, ничего, я тебя понимаю, такова уж жизнь, так её растак, она частенько несправедлива и жестока, конец для всех один: живешь, живешь, а потом тебе говорят "спасибо" и тушат свет. Фуксман, деликатно откашлявшись, вкрадчиво закудахтал: - Извините, что вмешиваюсь, конечно, но мне кажется вы слишком драматизируете смерть, она как и рождение, сама по себе мало чего значит, ведь у всего есть начало и конец, на мой взгляд, важнее всего то, что находится в промежутке между рождением и смертью, то есть, важна сама жизнь, долгая или короткая, тут уж как получится, не всегда всё зависит от нас и смерть лишнее тому подтверждение. Надеюсь, вы не думаете, что будете жить вечно? Ури Ссский, пожав плечами, заметил: - Да нет, разумеется, но одно другому не мешает, смерть, как ни крути, не очень весёлая штука и смириться с её наличием трудно, да что там, невозможно, ведь всем хочется жить, тот кто не хочет жить, может уйти, никто не в состоянии удержать в нашей жизни того, кто действительно не хочет жить, мы вот с вами живые и значит, жить нам хочется, если бы это было не так, то нас бы не было... На Фуксмана напала не вполне объяснимая волна паники и он, сдавленным голосом, едва-едва выдавил из себя: - Остановите аэромобиль, я хочу выйти... Нейт Фишман, не оборачиваясь, коротко бросил: - Нет. Дальше, какое-то время, ехали молча. За окном стремительно проносились деревья и поля залитые солнечным светом. Всё так и дышало жизнью. Солнечные зайчики задорно плясали на стекле аэромобиля в причудливом танце. Я Фуксман смотрел в окно, то и дело сглатывая слюну в чрево пересохшего горла и часто-часто мигал повлажневшими глазами. Наконец-то, набравшись смелости, он спросил хриплым от волнения голосом: - А почему - нет? Повернувшись, Нейт Фишман, ободряюще похлопал Фуксмана по коленке, и холодным лишенным каких-либо эмоциональных интонаций голосом, тихонько сказал: - Нет, потому что - нет. Но вы не волнуйтесь, сейчас, за поворотом, мы заедем вон в тот лесок, там есть прекрасное заведение, где готовят чудесные блинчики. Блинчики с черникой и малиной. Вкусные. Сглотнув слюну и шмыгнув носом, Я спросил с трогательной детской наивностью в голосе: - Правда? Люди в карнавальных масках с ликами зверюшек, сдержанно засмеялись, в первый раз, проявив хоть что-то человеческое. Скупо отсмеявшись, Ури Ссский, посмотрел в зеркальце заднего вида, сказав: - Да, конечно, ты можешь нам доверять. Мы твои друзья. Не будь таким параноиком. Тут Фуксману вспомнилось, что он забыл спросить у этих странных парней в карнавальных масках их документы и теперь они въезжают в тёмный лес, где произойти может, что угодно, вдруг они не те, за кого себя выдают, от этих мыслей ему стало по-настоящему страшно, и было из-за чего. |